Штрихи к портрету Сергея Каплана* Правда чувств и бесконечное самоуглубление

Когда есть сердце,
слушаешь лишь его веления.
А.-Л.-Ж. де Сталь

Древние собирали слёзы в священный сосуд, настолько страдание человека было для них величественно.
Слава, честолюбие, энтузиазм имеют перерывы, только любовью мы упиваемся каждое мгновение. Ничто не надоедает в этом неистощимом источнике радостных мыслей и переживаний. Всё являет собой внутреннего человека.
Любовь – та страсть, где меньше всего эгоизма. Любовь делает жизнь прекрасной, любовь – это что есть привлекательного в природе.
Лирическая поэзия парит над веками и странами; она продлевает то высокое мгновение, в течение которого человек поднимается над радостями и горестями жизни.
Любовная лирика занимает существенное место в творчестве Сергея Каплана. Индикатором лирического отношения к миру и знаком лирического голоса является тема любви. Лирический персонаж – художественный «двойник» автора-поэта. Любовь у него – интенсивное, напряжённое и устойчивое чувство героя, со своими личностно-значимыми чертами. Любовь имеет глубоко интимный характер и сопровождается ситуативно возникающими и изменяющимися эмоциями нежности, восторга. Она целиком захватывает героя, достигая силы страсти, формирует личность.
Поэтический акт С. Каплана – это та поэзия, которая отрицает всякую передачу из вторых рук, то есть всякое посредничество речи. Это акт сердца и скромности. Это поза в её благородной форме, свободная от всякого тщеславия и полная светлой радости.
На бесчисленные маленькие части разложил он мир, дабы вдохнуть в него более глубокое содержание. У С. Каплана не только сердечный трепет секунды как мига чувственного влечения. Изображение приобретает значимость во времени. Не двое слитых в объятии, - нет, - само объятие.
Стихи укладываются в ритм так, что они подчинены одному потоку духа. Они во власти мелодики и словотворчества. В этом нет самоцели, но это дисциплинирует структуру стихотворения: строчки сочленяются, проникают друг в друга. Их эластичность находится в них самих. Также и слово получает другую силу. Оно поражает нутро предмета и одухотворяется им. Поэт с его хрустально-чистым духом, доведённым до драматической напряжённости, вызывает у читателя возносящий ввысь экстаз. С. Каплан самобытен в своём торопливом проникновенном поиске глубины. Здесь нет драпировки, общественной обусловленности и мировоззрения.
В наше время быть в поэзии по-настоящему оригинальным и самобытным, непохожим на других, - это, прежде всего, значит оставаться самим собой. Поэтический талант неразрывно связан с внутренним обликом поэта, являясь средством особого проявления личности человека, его характерных черт, его мыслей и чувств. В нём нет искусственности, потому что нельзя придумать манеру поэтического письма, нельзя выдумать свой поэтический голос, так как всё выдуманное будет фальшью.
------------
*Книга «Самое лучшее только для тебя» Сергея Каплана Смоленск (Россия), 2009г.
В наш век, когда разобщение душ и убеждений разрушает традиционные устои, на которых зиждется общество, художественное творчество, а именно образ в контексте книги «Самое лучшее только для тебя» Сергея Каплана становится гимном простого повседневного быта, жизни в своих простых истинах: любви и заботы о близких людях, житейской мудрости и взаимопонимания, такта и умиротворения, преодолевающих неверие в слово и дарящих радость и напоминание о том, что человек остался человеком.

Человечество живёт на сквозняке.
Наших близких выдувает понемногу.
Души их…
не уходят, а живут невдалеке
и, уже не подчиняясь сквозняку,
зависают возле форточки открытой,
шепчут ласково о совести забытой
и подсказывают лучшую строку.
(«Памяти бабушки»).

Герой С. Каплана не ликует и не сводит с ума, он зрел, мудр, чуть печален, но у него подлинные и прочные чувства. Неприкаянность, раскованность сменяются ощущением предназначенности и вместе с тем естественности человеческого существования. Импонирует точно укладывающаяся тема писателя: верность долгу, убеждениям, самоотречение и в то же время верность самому себе.

…И в бытности кривой и куцей,
Свивая новое житьё,
ты видишь, как в другое блюдце
он крепит стукалье своё?
Играй шута, играй сатира,
но, вклеясь в новое родство,
не сотвори себе кумира,
теперь уже ни одного.
(«Когда он выйдет прочь…»).

Вечные темы дружбы раскрываются свежо, весело, напевно.

В набежавшем январе
зажигаюсь от апреля,
от его шальной капели
средь метели на дворе…
…А когда придёт апрель,
я до дури подобрею,
может, бороду побрею,
может, дверь сниму с петель
и впущу к себе весну,
с потолка сошкурю копоть,
и начну сосульки лопать,
и стихи писать начну.
(«В набежавшем январе»).

Каждое слово поэта, наделённого природной чувствительностью, стоит на своем месте и выражает именно то, что должно выражать. Слова самые обыкновенные, но из всего обилия слов, имеющихся в русском языке, поэт выбрал только те, которые необходимы в данном случае, которые наиболее точно выражают основную мысль. Каждая строфа стихотворения порождает свои особые смысловые оттенки. В контекстном восприятии мир предстаёт перед нами в своих красках и сохраняет свой специфический внутренний заряд жизни.

…Дождь, пришивающий дюны
к стремительным серым дорогам,
штопает древнее платье
с названьем Иерусалим.
Родина пресного хлеба
и терпкого острого горя…
(«Дождь»).

…Что ж, мы отпустим друг другу грехи.
Я ускользаю из жарких объятий.
Я ухожу. Не держи меня больше,
лучше назначь полномочным послом,
чтобы вдали от красивых иллюзий,
…чтобы вдали от бескрайнего лета
я полюбил тебя новой любовью –
ласковой, не гостевой, а сыновней,
чтобы за пазухой мамки-России
я не забыл тебя, жаркий отец,
чтобы рассказы мои о тебе
были для всех упоительной правдой,
чтобы иные со мной разделили
горькую гордую долю твою…
(«Я потерял ощущенье весны»).

Моменты задумчивости и душевной сосредоточенности приобретает здесь характер углублённого размышления о жизни, переданного с тактом, продуманного верно и тщательно, насыщенного образами, пробуждающими воспоминания у сегодняшнего читателя.
С. Каплан проявляет себя в представленных стихотворениях как человек, наделённый тонкой чувствительностью, большой способностью к восторгу и нежности. Он обладает знаниями человеческой природы и отзывчивой душой, испытывающей радость от своих страстей и желаний. Поэт радуется обитающему в нём духу жизни. Его поэзия производит сильное впечатление, являясь источником эстетического удовольствия, испытываемого читателем. Всё несёт отпечаток подлинной сущности поэта.
Читая книгу не выборочно, а подряд, мы видим С. Каплана в те годы, когда в душе его горели первые поцелуи русской музы. Она утешала его среди неприятностей, она последовала за ним в Святую землю, развлекала его в злые часы душевного упадка. Его не замело иудейским песком, его не замотало российской пургой, потому что «по сравненью с любовью любая беда – ерунда».

Отворяя страны, перелистывая дни,
мчит мятежный странник
сквозь холодные огни.
(«Маячок свечи»).

Поэт создаёт новые слова и образы, и как раз такие, которые посредством сокровенного родства с новыми чувствами во всякое время пробуждают в наших душах свежие переживания:

Тебе с моей любовью бытовать,
и горевать, и зоревать, и праздничать,
и находить слова, смешав слова
и Пушкина, и Галича, и Танича.
Любовь моя и вылечит легко,
и не продаст, скукожившись от голода,
из круговерти уведёт в покой,
а постареешь – капнет в сердце молодость…
…Потом, потом, в один из этих дней,
не больно опалённых жизнью нервною,
на новое свидание ко мне
с моей любовью ты придёшь, наверное…
(«Когда мы распрощаемся…»).

«Только верить можется и любить не вслух», - пишет С. Каплан в стихотворении «Когда нескладуха». И впрямь, лирический герой обращается к «Моей любимой» со словами:

Не гнои себя в паучьих стенах,
весели себя огнями дня,
растеряй моё тепло в изменах,
разлюби, но не забудь меня.
(«Моей любимой»).

…Меня уже нет,
но есть мои слова,
они и тут и там,
как шарики, висят,
и душу не скребут,
и весят лишь едва,
а форточку открой –
и вздрогнут, и взлетят…
(«Меня уже нет»).

…Однажды к тебе я вплавь махну через Лету,
чтоб слизывать соль слезы, горячий нос остужать.
(«Когда…»).

Такие «незавершённых мыслей многоточия» нередки в стихах С. Каплана:

Освоилась простуда…
Любовь не привилась…
Закончилась посуда,
а свечка не зажглась.
(«Дмитрию Дихтеру»).

…Восточная жизнь продолжается справа налево,
но слева направо срываются в море пески…
(«Израиль штормит»).

…Я – из неприземляющихся птиц…
(«Юрию Кретову»).

Ходячие метафоры кажутся поэту избитыми и холодными, и он хватается за непривычные образы и сравнения, чтобы живо представить свои субъективные чувства и впечатления. Его духовный взор глубоко проникает в предметы и события. А порой из глубины души поэта сверкнёт молния и мгновенным светом озарит и место действия и героев. Эти субъективные вспышки сопровождают книгу на каждом шагу, хотя тайную работу мысли не обязательно выставлять напоказ. Зачем нам нужна какая-то теория, объясняющая загадку нашего очарования? В тот день, когда поэт поведал свою жизнь читателям, родилась история. История как жизненная правда. То, что создаёт С. Каплан, - это идеальная совокупность её главных форм. Это лучезарный колорит, вобравший её самые живые краски, упоительное благоухание её чистейших ароматов, эликсир её лучших соков, гармония её мелодичных звуков. Эту правду узнаёшь лишь в творениях духа. Настоящий поэт изображает в большей степени жизнь, чем живущего.
С. Каплан создаёт образ героя своей поэзии не как вид, а как личность. Он предоставляет своим созданиям возможность жить их собственной жизнью и лишь сеет в их сердцах те семена страстей, из которых вырастают события. Автор передаёт герою свои идеи и сердце, способное забиться в лад с его сердцем. Герой С. Каплана лаконичен, логичен и лиричен. Если он и парит, это не удивительно, потому что когда он ступает по земле, чувствуется, что у него есть крылья. Все фибры человеческих сердец трепещут под его пальцами, подобно струнам лиры – правда чувств и бесконечное самоуглубление.
С. Каплан, окончивший в 1981г. филологический факультет Тверского госуниверситета, выпустил восемь книг стихов и прозы. «Самое лучшее только для тебя» - его последняя книга. Гражданин Российской Федерации Сергей Каплан любил Россию, любил Израиль. Подолгу жил в Израиле, руководил Литературным объединением в Ашдоде, принимал активное участие в культурной жизни Израиля.
Диапазон творческих интересов С. Каплана широк. Объём и масштабы его работы увеличивались постепенно, с годами. Чёткие и ясные строки сменяются строками, которые поражают своей звуковой выразительностью, привлекают и тревожат воображение ассоциациями, неожиданными эпитетами. Другая манера – «парнасская», отражающая стремление к уравновешенности и ясности, к строгому течению мысли. Его сила в безупречном стилистическом вкусе и такте, в богатстве и яркости языка.
Книга стихов С. Каплана – это целостный живой организм, где отдельные вещи вступают друг с другом в сложные взаимодействия, поддерживают, объясняют и укрепляют друг друга. Они связаны друг с другом тончайшими кровеносными сосудами, и порвать интимные связи между стихотворениями – значит разрушить органическое. Происходит общение стихов. «Слышно», как они переговариваются. Стихами легко рассказывается то, чего не уловишь прозой. В прозе, писал Герцен, просто совестно повторять «лепет сердца и шепот фантазии».
У С. Каплана сохраняется отношение к слову – всегда адекватному мысли или чувству, сохраняется гармоничность стиха, спрятанная в подтексте взрывчатая энергия, интонационная выразительность стиховой речи.
Что ни напиши об С. Каплане, какую сторону его творчества ни затронь, какой черты ни коснись – всё будет составной частью его образа, его литературного портрета.


* * *

Афоризм как жестокая необходимость

В эти дни литературная общественность в России и в Израиле отмечает 70-летие Геннадия Малкина, классика жанра афоризма, изречения, законченной мысли, выраженной сжато и ёмко, например: «Не падай духом где попало!», «Война за мир», «В моей смерти прошу винить мою жизнь», «Умнеть надо незаметно», «Нет позиции – принимай позу!», «Предохраняйся, если живёшь с мыслями», «Спрятанную в песок голову выдаёт её отсутствие», «Можно привязать к себе человека, постоянно не дослушивая его до конца», «Нельзя стать первым без очереди», «Афоризм – это минимум заинтересованности автора в гонораре», «Антисемит без евреев нуждается в самом необходимом», «Брак – это продолжение любви иными средствами», «Слишком светлое будущее непрактично», «Хирург – вооруженный терапевт», «Спираль эволюции оказалась противозачаточной», «Чем твёрже валюта, тем мягче обращение», «Скупой платит дважды, женатый – всегда», «Стриптиз – демонстрация вечных ценностей», «Жизнь недодаёт, а люди обвешивают», «Как часто точка зрения не совпадает с точкой опоры!», «Дурак замечает первым, как много умных развелось», «Женщина нуждается в защите и нападении», «Хранил верность в разных местах на всякий случай», «Природа отдыхает на детях гениев, а дети гениев – на родителях», «Грех предаваться унынию, когда есть другие грехи», «Демократия – это лучший способ закрепить неравенство», «Джентльмен всегда уступит даме, если вопрос не касается женитьбы», «Время – лучший врач и всегда патологоанатом», «Лучше ночью шах, чем днём мат», «Дипломат – человек, умеющий сказать больше, чем знает», «Незнакомка – женщина, с которой можно прожить всю жизнь», «Если бы не жизнь, можно и не умирать», «Будь я мыслителем, я бы не сидел всю жизнь согнувшись», «Путь к инфаркту гораздо приятней, чем бег от него», «Трудно говорить правду, если не знаешь, чего от тебя ждут», «Красавица – это когда ноги идут к лицу», «Как выпьешь, кажется, что бросишь курить», «Мечтать можно даже о том, о чём нельзя думать», «Настоящий мужчина всегда добьётся того, что хочет женщина», «Новая жена – это хорошо забытая старая», «Культуре можно и не платить, как порядочной женщине», «Как бы плохо мы не говорили о правительстве, оно думает о нас ещё хуже».
Многие явления нашей современной жизни создают для литературного деятеля такие настроения, что difficile satyram non scriberе (Лат. Трудно не писать сатир! Выражение принадлежит Ювеналу (ок 60-127), «Сатира», 1,30.). Это отразилось и на творчестве Геннадия Малкина, в языке которого нет ничего статичного, всё динамично, всё в живом действии. Наконец, всё – жестокая необходимость. Его изречения с углублённой психологией только и ждут филолога-психолога, который воедино собрал бы разрозненные, расчленённые части целого – свидетелей переживаний и настроений художника, показал бы нам живую душу Г.Малкина. У него чуткое ухо, он наблюдателен, тонок, изыскан, остроумен; замечает изменения, метаморфозы, происходящие с людьми, возле которых живёт; он опирается на жизненную правду. Как художник, он воспроизводит не общую правду, а правду мгновения. Детали, над которыми он работает в конце создания рабочего варианта изречения, выявляют движение, придают афоризму всю живость действия, всю стройность, всю воздушность и порождая типизацию явлений, сближают его с общей правдой.
Его литературные миниатюры близки к комической афористике. Автор «присваивает» жанровые формы пословицы, анекдота, эпиграммы, каламбура, сентенции, максимы.
Он широко применяет антитезу, используя её как принцип изображения полярности человеческой природы. Даже погашение автором антитезы не устраняет его смысловую контрастность. Афоризмы Г.Малкина остроумны, изобретательно и лапидарно выражают суждения, которые своей неожиданностью и парадоксальностью вызывают комический эффект. Нередко острота смыкается с парадоксом и иронией. Часто остроумие писателя может быть характерологической принадлежностью. Г.Малкин в своих афоризмах не отделывается частными остротами, он делает весь афоризм характерологическим. Его афоризмы полны искусной интриги. Можно плакать, сочувствуя чужому несчастью, но смех свободен от сочувствия. Люди смеются над тем, что неразумно, нелепо, над всякой аффектацией. Парадокс у писателя обладает чертами оригинальности, дерзости и остроумия. Он выворачивает наизнанку ходовые сентенции и заповеди, может выражать глубину мысли в сочетании с разоблачительной иронией. Будем смеяться, человеку свойственно смеяться. Смех есть достояние сильных – такова мысль писателя.
Афоризмы Г.Малкина – не эпикурейское дегустаторство жизни, не эстетические far niente, не праздность. Они личностно обусловлены, отмечены отпечатком умонастроения автора. Юмор, рефлексируя, настраивает на вдумчивое отношение к предмету смеха. За смешным – грустное – «сквозь видный миру смех… незримые слёзы» (Н.В.Гоголь). С другой стороны, комически снижая свой предмет, юмор низводит возвышенное с котурнов.
Смех афоризмов Г.Малкина ироничный, остроумный, сатирический, забавный. Он то добродушный, то жестокий, то тонкий, то грубый, то печальный, то трогательный. В нём сказалась обострённая чуткость к образному восприятию мира. Афоризмы отражают то, что бушует в человеческих страданиях и чувствах или спокойно проходит перед созерцающим взором, - всеобъемлющего царства человеческих поступков, деяний, судеб, представлений, всей суеты этого мира. Это смыслосозерцание, самонаблюдение и исповедальность. Наконец, это открытие личности. Выстраивается образ автора как живого собеседника читателя – самопознание человека до сокровенных глубин его души. Эстетическая самодостаточность текста, многообразие формы выражения личного взгляда – заметные черты литературного бытия рассматриваемых афоризмов. Его словесный «материал» стал универсальным, встречает интеллектуальное понимание у читателя. Лапидарность, предельная сжатость и точность языка усиливают значимость изречений.
Г.Малкин завоевал себе авторитет. Его афоризмы, общественные по характеру, творческие по методу, аналитические по приёмам, демократические по связи с обширной читательской аудитории – большое достижение замечательного писателя.

* * *

Мир на перекрёстке двух эпох

О романе «Затвори за собой поднебесье» Хаима Калина

Ныне – когда Израиль отмечает «Двадцатилетие Большой Алии», - мы, её представители, являемся свидетелями агонии целой международной империи – СССР и его преемницы – России. Казалось бы, какая драма более, чем эта, всеобщая и в то же время личная драма, может сильнее захватить нас, которые являются и актерами и репортёрами своей эпохи и ремесло которых состоит в том, чтобы говорить во весь голос? Какое значение отныне могут сохранить в наших глазах теории диктатуры красоты, об искусстве как средстве ухода и бегства от действительности?
Каждого встречного мы можем спросить лишь об одном: «Чему он служит?» И точно такой же вопрос встаёт перед нами, когда мы оказываемся перед произведением искусства. Чему оно служит? Чему оно служит перед лицом бедствий и надежд своей эпохи. Однако старая идиллическая догма – искусство для искусства – не умерла.
Мы поставлены перед той самой проблемой, которая завладела «русским израильтянином», участником исторического события, обозначенного формулой «Двадцатилетие Большой Алии», поскольку пути в новую жизнь для значительной части населения бывшего СССР пролегала одно время через Израиль. «Далее – везде», как говорится в слогане. Мы имеем в виду Хаима Калина, написавшего роман «Затвори за собой поднебесье».
Наше дело, говорят писатели, изображать действительность нашего времени. Эта формула всегда верна. Присоединимся к ней. Однако уточним: нужно изображать всю действительность, так чтобы ни один из её существенных аспектов не остался в тени. Речь идёт не о требовании энциклопедических знаний, а о том, чтобы был выражен ясный взгляд на вещи.
Действительность в романе здесь, перед нами. Она касается нас совершенно непосредственно. Существует множество конкретных проявлений этой действительности. Эта действительность состоит не из одних только индивидов, запертых в собственной индивидуальности. Человеческое целое занимает собой мир. Это значит, что действительность подчиняется не только тем законам, которые управляют индивидуальными страстями и действиями в границах индивидуальной судьбы. Есть сила реального положения человека в мироздании. Как писатель Хаим Калин оказался вовлеченным во всечеловеческую драму.
Герой романа «Затвори за собой поднебесье» Олег, подчинившись системе индивидуального обогащения, глубинного течения экономического рока, становится предпринимателем-бизнесменом. Эта «модная» жизнь бывшего репатрианта или «нового русского» описана в произведениях современных авторов, которые вызывают самое обидное из обвинений – в том, что они совершенно неинтересны, вызывают безмерную скуку, непреодолимую зевоту.
Хаим Калин чужд этому смешному и приторному популизму. Его темперамент и его талант создают новую супертехнику письма.
Накапливая материалы для портретной и психологической характеристике персонажа, автор уделяет существенное внимание речевой характеристике как средства раскрытия характеров, выявления в строе речи индивидуальных особенностей её носителя. Его поступки, мысли, переживания в «жаргонном исполнении» с наибольшей полнотой выявляют характер человека. Писатель умело использует функцию языка, подчинив её задачам воплощения замысла. Так создаётся динамическая структура художественного текста, языково-стилистическая форма выражения образного содержания произведения. Он выводит на сцену героя таким, каков он есть, с целями, которые заключены в его голове и в его кулаках. Прийти в согласие со своим временем – знаменует гибель души. Природа сопротивляется, когда герой пытается убить себя терпимостью ко злу. С особой силой это сказывается когда писатель сосредоточивается на внутренней жизни героя и его спутницы Светланы, тоже вовлечённой в бизнес, отнюдь не им, Олегом. Оба наивно полагают, что расположились на долгое жительство в своих укрытиях. Но жестокая действительность вскоре предстаёт перед ними. В её огне гибнет приговорённая к смертной казни Светлана за провоз наркотиков на территорию Китая. А всё потому, что Светлана лишь самодеятельный «бизнесмен», ей не хватает таланта коммерчески-изощрённого частного торговца своим товаром. Разрушена гармония отношений Олега со Светланой, желающей остаться неизвестной и скрывающей от возлюбленного своё ремесло, бывшей единственной соломинкой, за которую он хватался в бурлящем море экономической деятельности, сулящей доход и личные выгоды.
Хаим Калин – писатель, в чьей душе вибрации событий резонируют сильнее, чем в душах простых людей. Его герой увидел перед собой ров, пропасть, через которую надо перепрыгнуть. Но от этого зрелища у него кружится голова и подкашиваются ноги. Между тем жизнь втягивает его в свою орбиту, несмотря на перенесённый крах душевной жизни, на единственную любовь. Демонические силы души были развязаны случившимся.
Хаим Калин сосредоточивается на внутренней жизни героев. И этой внутренней сосредоточенности мы хотим уделить особое внимание. Она как бы взвихряет пыльный смерч жизни. И вся эта могучая пыль жизни поднимается столбом и снова оседает, словно взметается слепым роком, который играет волей людей и царит над ними. Хаим Калин – око своего времени.
Заострение особенностей воспроизводимого стиля есть косвенное и скрытое воздействие авторского голоса (так сказать. необходимая доля авторского аналитического «лукавства»). Авторский замысел пользуется чужим словом в направлении его собственных устремлений. Внелитературные жанровые и речевые формы – особый тип авторской речи.
В художественной литературе невозможно «бесстильное» проникновение в целостность бытия. Стиль – это орудие художественного познания. Легко узнаваемое жизнеподобие становится в ряд эстетических ценностей. Центробежные силы в структуре романа Х.Калина потребовали своеобразных словесно-стилистических конструкций с «подсветкой». Умение видеть из многих признаков наихарактернейшее побуждает автора прибегать к образной разговорной речи, к речи жаргонной, когда техника письма открывает новые возможности. Писатель испытал воздействие стилевых исканий. Человек способен жить «в слове» сложной жизнью. Автор не пишет в собственном смысле, а «разыгрывает» речь, - точно так же, например, артист не живёт на сцене, а «разыгрывает» жизнь. Это и есть обострённая чуткость к образному восприятию мира.
В основе романа поэтика контрастов, затрагивающих важнейшие события душевной жизни героя. Основной композиционно-художественный приём – антитеза «бизнес-любовь», контраст и противопоставление двух смыслов, «насмешливая критика» действительности. Бизнес вторгается во внутренний мир человека, подчиняя себе его психику, порождая трагизм их взаимных переходов и столкновений – отталкивающего и прекрасного. Действие не развивается, а движется «толчками» - от лирической ситуации к чистогану, совмещая, казалось бы, несовместимое.
Высказать критическое суждение о романе – значит оценить в нём внутреннюю связность и особенности развития интриги, её сбалансированность, сюжетные ожидания и неожиданности, которые автор подстраивает нетерпеливому читателю. Что касается сюжета, то он должен быть необыкновенным или захватывающим. Всё это есть в книге «Затвори за собой поднебесье». Писатель убедил читателя, что рассказанные приключения действительно случились с реальными людьми и что он, романист, ограничивается простым изложением, пересказом событий, свидетелем которых он оказался. Между автором и читателем возникает молчаливое соглашение: автор делает вид, будто верит в то, о чём рассказывает, читатель же как бы забывает, что рассказ этот выдуман, притворяется, что имеет дело с подлинным документом, с чьей-то биографией, с реально пережитой кем-то истории. Хаим Калин хорошо рассказывает. Повествование у него разворачивается плавно, как бы само по себе, под напором неодолимого порыва, раз и навсегда увлекающего читателя. Роман не только увлекает, но и внушает доверие. Создаётся впечатление, будто автор знает больше того, что он сообщает. Романическая субстанция кажется читателю неисчерпаемой, способной к беспредельному развитию. Сила Хаима Калина состоит в том, что он создаёт нечто новое, создаёт свободно, без всякого образца. Писатель соблюдает линейность интриги, ровную траекторию эмоционального развития, внутренне связанного.
В романе «Затвори за собой поднебесье» поставлены проблемы, которые затрагивают современную жизнь. Это т.н. «открытые» проблемы, неразрешимые на данном этапе, но приобретающие тем самым ещё более тревожащее, животрепещущее, притягательное значение некой тайны. В книге Хаима Калина одна дверь остаётся открытой и люди могут через неё войти и отправиться сводить свои счёты с жизнью. Литература в отличие от логики никому не предлагает готовых решений. Писатель не может подарить людям прекрасное утро, но может поднять их пораньше, пробудить людей и проблемы. Автор затрагивает в самых глубинах души человека то, что подспудно толкает его к действию: ведь в тайниках души человека могут прятаться мысли, забегающие вперёд. Надо помочь людям жить сейчас, сегодня, на этой земле, сгибаясь под тяжестью зла, но не смиряясь с ним.
…Для ещё неискушенного читателя роман Хаима Калина трудное чтиво. То и дело встречаешься с сонмом удивительных определений: «Просочиться через миграционное сито США», «Падкий на подиумных девушек», «Толстосумы Лос-Анджелеса», «Оказаться на перроне страстей», «Исчерпавший себя сценарий ночи», «Застрявший между этажами самобичевания», «Мясорубка, именуемая «русским бизнесом», «Пролитый на души коктейль житейских перипетий и алкоголя», «Процесс засобирался обратно – в сторону интеграции материи», «Корявыми зигзагами руки заторопились к пассии, но в них пульсировал скорее синдром абстиненции (воздержание от употребления спиртных напитков, табака – Ред.) нежели плотское, не говоря даже о нежности чувств», «Раздумья о новой конфигурации людского ресурса», «С поволокой отсутствия глядел промеж приглашённых»…
Не бойтесь уродств в литературе, читатель. Быть некрасивым – это искусство, и не такое доступное, как может показаться. Это ироническое уродство. Ирония есть творческая разновидность застенчивости перед лицом наших чувств. Это способ освободиться от слишком тесного поверхностного контакта с изображаемой средой. Впрочем, не существует красивой глины. Глина – это грязь. Она грязна. Так и слова.
Приведённые выше выражения – это риторика. А ирония в ней от отчаяния. Это расширяет дорогу поэтической функции языка – сделать язык гибким, выявить скрытые в его структуре возможности. Такой язык лучше выполняет свою функцию, чем дальше отходит от своей функции просто средства общения. Язык здесь оборачивается к нам своим вторым ликом. Такой тотальный язык свойствен персонажам романа. Он образован пустотами других языков; это отнюдь не lingua adamica (первородный, безгрешный язык). Этот «новояз» призван помочь безошибочно очертить границы того, что с ним происходит. Это «время речевого акта» - неукоснительное протоколирование, стенографирование, становящееся лишь более изобильным в своём истоке. Это способы языкового выражения происходящих в романе событий и явлений. Вот, оказывается, в чём состоит, как говорят французы, arriere pensee – задняя мысль автора. Находить в этом изъяны – это всё равно, что жаловаться на уличное движение и выступать за запрещение автомобилей.
Фабульное развитие романа отвергает притягательную силу языкового уродства.
Главный герой романа – типичный представитель времён крушения СССР. В 1976г. он окончил переводческий факультет советского университета, затем получил степень – а потом перебрался на Запад. Работать стал по специальности. Сделал головокружительную карьеру. За десять лет из иммигранта, прибывшего из СССР с сотней долларов в кармане, (иммигрировавший в Израиль, а оттуда в США) превратился в мультимиллионера – легально, без наркотиков и оружия, - читаем в романе. Словом, бизнесмен с безупречной репутацией. Разбогател на торговле горючим. Способным владельцем сети бензоколонок на юге Калифорнии заинтересовался «Стандарт Ойл» - «важнейшая несущая конструкция мирового энергетического комплекса». Для неё этот «русский» оказался идеальной кандидатурой. Ему предлагают поработать по специальности. Им нужен человек, завязанный на американском бизнесе. Так Олег Левин был брошен в конкурентную борьбу капиталистических акул (Азербайджан намеревается проложить нефтепровод к удобному для международных и морских перевозок портов, вокруг чего завязалась конкуренция, схватка за обладание подрядом. Замешан и «русский бизнес» - настоящая мясорубка). И занесло «юного бизнесмена» на высоту.
На бизнесменовских путях-дорогах – в Стамбуле – он встретил Светлану, «женщину, которой у него никогда не было», «сокровенную женщину его жизни, злым роком заброшенную в Поднебесную, к обрыву света и своей судьбы». Его избранница из Абакана. Как известно, любовь – не картошка. Разделенные расстоянием, странами и занятиями, герой и героиня не совсем осознали, что этих безумно одиноких людей связывает всепоглощающая любовь. Между тем даже в самом конце их одиссеи: он – в Калифорнии, она – в Китае. В далеком Китае завершается жизнь и до поры неведомая «деятельность» Светланы. Но вот известие (перевод с китайского): Светлана осуждена по статье «Провоз наркотиков в крупном размере». Приговор: высшая мера наказания – расстрел» В конце известия читаем: «Приговор приведен в исполнение», число, дата, подпись.
«Спазм ужаса» охватил Олега, когда он просмотрел ходатайство российских властей о помиловании жительницы Абакана.
На душе героя, ветерана бизнеса, «непроглядная тундра-ночь». «Ушёл из жизни необыкновенный, скрестивший с моей судьбой человек. Во многом по моей вине». Затвори поднебесье, о Боже!

* * *

Для него один человек – что целый народ

На мысли, дышащие силой,
Как жемчуг, нижутся слова.
М.Ю.Лермонтов.
Вся гордость учителя в учениках,
В росте посеянных им семян.
Д.И.Менделеев.

Цель творчества – самоотдача.
А не шумиха, не успех.
Б.Л.Пастернак.

Если учитель соединяет в себе любовь к делу и к ученикам, он –
совершенный учитель.
Л.Н.Толстой.

Я бы назвала своего учителя творцом добродетели, дарующим своим ученикам самое дорогое – знания, будущность и надежду. Он всегда готов протянуть руку помощи любому, нуждающемуся в ней. Быть литературоведом – это значит быть знатоком человеческих душ. Через анализ произведения он видит суть самого творца. И впрямь, Г.Б. Окунь всё возвышает и всему придаёт законченность. Некоторые пишут, когда им нечего сказать, когда вода в колодце иссякла, потому, что в них заговорило честолюбие. И мы получаем очередную порцию макулатуры.
В новеллах-эссе Г.Б. Окуня комические характеры в основе своей трагичны, а юмор и шаржировка воспринимаются, как чувство дистанции.
В 1989 г. Г.Б. Окунь репатриировался с формулой «ПМЖ» на успех. Ему казалось, что он выдохся. Наступило молчание ума. Он как-то промолвил: «Не думается», «Не пишется», «Не поётся». Но вот прошло некоторое время, и умственная фантазия заработала. Сильное воображение порождают события. Мы видим Г.Б. Окуня в качестве зам. редактора газеты «Новости недели», а затем первым главным редактором литературно-публицистического еженедельника «Эхо»; потом – главным редактором израильских периодических журналов «Русское эхо» и «Мысль». Весь безграничный потенциал своих знаний он отдаёт делу, которому служит. «Ни разу он не просчитался, хоть переплачивал не раз».
До последнего своего дня буду благодарна судьбе, которая меня свела с прекрасным мастером слова литературоведом Г.Б. Окунем. Профессор филологии открыл мне новый мир иностранной и русской литературы. Его заинтересованность и доброжелательность, готовность подбодрить своих учеников, в которых он видит будущих коллег, помогая стать настоящими умельцами, вдохновляет меня.
Как писал Шопенгауэр: «Никто не может видеть поверх себя. Всякий усматривает в другом человеке лишь то, что содержится в нем самом, - ибо он может постичь и понимать его лишь в меру своего собственного интеллекта. Высшие умственные дарования так же не существуют для него, как цвет для слепого. Ибо никакой ум не виден тому, у кого ума нет, а всякая оценка есть произведение из стоимости ценимого на познавательный кругозор ценящего».
Григорий Борисович ставит себя на один уровень со всяким, с кем разговаривает, стирая грань всякого возможного своего перед нами преимущества, и даже нужное в этом случае самоотречение остаётся совершенно незамеченным.
Значимость учителя складывается из двух составляющих: количества людей, испытавших в той или иной мере влияние его личности, и степени этого влияния.
Главные черты его характера: прогнозирующая предусмотрительность, снисходительность, доброта, твердость духа. Сверхпорядочность и человечность помогают ему работать среди людей, не отвергая ни одной индивидуальности. Если он работает с нами, то принимает каждого из нас таким, каков он есть.
Нужное слово в нужном месте – вот наиболее точное определение стиля (Джонатан Свифт), подходящее для его творчества.
Очень важно, когда ученики принимают и перенимают учение с должной отдачей, значит вложенный в них труд не напрасен.
Его творческое слово во всех областях руководит музами классического мира – оно увлекательно и убедительно. Произведение Г.Б.Окуня «С житейского поля» стало моей настольной книгой, величайшим откровением. Возможно, мне удалось прикоснуться к умственной и сердечной глубине его работ. В его произведении произошло драгоценное слияние мысли с таинством подлинного таланта. Сердце трепещет от прекрасного света, излучаемого его творчеством. Каждая его мысль превращается в афоризм благодаря трогательному созвучию любви и мудрости. Сама жизнь – лучшая сказка, дающая прекрасную ткань вдохновению. А источником вдохновения в этой сказке является его спутница - прелестная супруга – Мария Самуиловна Окунь. Незыблемы законы красоты и взаимопонимания.
Счастье внутри него самого – оно в его творчестве и мастерстве.
Говорят, что хорошие манеры яснее заметны в движении, а красота – в состоянии покоя. Ненаписанная страница сама по себе конструктивна.
Воспоминания Григория Борисовича о его встречах с великим Сергеем Эйзенштейном, гениальным литературоведом Юзефом Юзовским (на первом Всесоюзном съезде писателей А.М. Горький во всеуслышание заявил, указав на Ю.Юзовского, «Этот маленький еврей – единственный на Руси человек, который меня понимает»), с французским писателем Пьером Гамарра, английским писателем Эрскиным Колдуэллом, американскими писателями Артуром Миллером, Алленом Гинзбергом, Константином Симоновым и др.
Как отмечает в своих мемуарах друживший с Константином Михайловичем Григорий Борисович, Симонов противился образу и давлению времени. «Он состоял в любовном сожительстве с социалистической системой, не испытывая, как Мессалина после распутной ночи удовольствия». «Я знал Константина Михайловича… Он противился двоемыслию, но в то же самое время сосуществовал с ним. Симонов не любил говорить шепотом и громогласно откровенничал. Его неспокойный внутренний монолог часто мощно прорывался наружу…»
Занимаясь романо-германской филологией, Григорий Борисович воспитал большое количество специалистов, работающих ныне преподавателями университетов в разных странах мира и учёных научно-исследовательских институтов.
В Израиле Г.Б.Окунь успешно продолжил свою педагогическую работу, обучая искусству анализа художественного произведения сотрудников литературных журналов.
Вторя Талмуду, Григорий Борисович говорит: «Многому я научился у своих наставников, ещё большему – у своих друзей, но больше всего – у своих учеников».
Для него один человек – что целый народ. Только ум может долгое время питать другой ум, творя невозможное, а благородство манер воспитывается достойными примерами, просвещая разум.
Воля и труд человека
Дивные дивы творят!
(Некрасов).

Мужество жить

или Своя. Привычная. Поступь
О Леониде Финкеле - памфлетисте

Творчество есть акт осознания себя в потоке истории. Школа Ильи Эренбурга-публициста оказала заметное влияние на творчество Л.Финкеля-памфлетиста. Он пишет, как живёт, как дышит, естественно и непринужденно. Его волнуют актуальные вопросы современности – проблемы войны и мира. Одно из последних своих произведений Л.Финкель назвал «Умер и засмеялся». Это резко выраженная полемическая диатриба с определённым «адресом», предназначенная для прямого воздействия на общественное мнение. Его стиль отличают броская афористичность, ораторские интонации, экспрессия.
Произведению Л.Финкеля присущи классические черты памфлетного искусства – ирония, сгущенная до сарказма, и патетика. Ирония у него содержится в ситуации высказывания; когда ироническая насмешка становится едкой издёвкой, её называют сарказмом. Негативную, уничтожающую оценку сарказм автора открыто обнажает в самом тексте. Сарказм – важное стилистическое средство сатиры Л.Финкеля. Ироническая двуплановость в его сарказме обеспечивается наличием пафоса, когда патетика, предполагающая изображение глубокого страдания, влияет на чувства. Патетика в памфлете «Умер и засмеялся» - это некая совокупность страстей и импульсов, составляющих содержание человеческого поведения. Автор созерцает жизнь «сквозь видимый миру смех» и «незримые ему слёзы». Иногда пафос Л.Финкеля – игра внутренне неоправданной риторичности – выступает как художественный приём. Скрытность насмешки, маска серьёзности отличают его иронию. Всё это вместе предопределило мироощущение автора и композиционно художественную игру противоположностями.
Языковый вкус литератора позволил ему образовать эстетически ценностный текст, единый и эффективный, несмотря на сознательное изображение языка в любых его функциональных разновидностях. Понятие словесного образа – изображение, выражение, выразительность и преобразование (эти четыре слова одного корня) – процесс художественного познания и освоения мира.
Выявив «срез» повествования, анализируя его внутреннюю структуру, находясь в рамках текстовой данности, ограничиваясь чисто внутренним анализом, мы пытаемся выявить элементы художественного текста и рассматривать связи между ними, расшифровать поэтический код памфлета.
Репатриация в Израиль, окруженный враждебными ему силами, длящийся десятилетиями кровавый палестинский террор и война агрессивного крыла ислама против демократии обострили мироощущение писателя, усилили настроение критицизма. Более того, автор, художественно анализируя обстановку в мире, приходит к мысли, что основной конфликт эпохи – противостояние исламского террора остальному миру, перерастающее в эпохальный конфликт Запада и Востока. И впрямь, как, быть может, верно сказал Р.Киплинг: - Запад есть Запад, Восток есть Восток – и никогда им не сойтись. Вряд ли кто помнит, что эта формула имеет продолжение в дальнейшем повествовании Р.Киплинга – в балладе «Запад и Восток», итог которой автор подводит следующим образом: Запад есть Запад. Восток есть Восток. И никогда им не сойтись. Запад и Восток сольются если сильный с сильным встретятся.*

*Подлинный перевод этой формулы-метафоры с английского звучит так: «Запад есть Запад. Восток есть Восток, не встретиться им никогда – лишь у подножья престола Божья, в день страшного суда! Но нет Востока и Запада нет, если двое сильных мужчин, рождённых в разных концах земли, сошлись один на один.
Вероятно, это было некое киплинговское озарение-предзнаменование – гипотетическая мысль об естественном (а не насаждаемом насильственно) приходе Востока к демократии.
Автор иронизирует по поводу намерений Запада привить Востоку вкус к демократии (американский эксперимент в Ираке и в Афганистане). Прибегая к памфлету, стремясь отразить лик сегодняшнего мира и остроту конфликта, писатель создаёт одновременно и летопись, и исповедь (летописные рассказы как описания событий, с конкретными деталями, диалогами, с сюжетной занимательностью, подчиняя всё это определённой исторической концепции (израильские летописание XXI века). И тут мы сталкиваемся с возвышающимся над текстом и мозаичной картиной мира авторским тоном. Как мастер тонов и оттенков автор блестящ и изящен. Начало у него сдержанное, но богатое острыми мыслями.
Л.Финкель начинает своё повествование со слов: «…я огорчаю тех своих друзей, которые хотят видеть меня «левым» или «правым». Между тем «смерть наших мальчиков, наших сыновей,…сделала меня куском льда». «Мы носим их под сердцем…», «Я и мои сверстники… видели много ужасов. Мы те, кто ребёнком попал под фашистские бомбы, те, кто малышами оказались в гетто, те, кто потеряли родителей, росли без отцов. Я чувствую жалость к любому ребёнку, еврейскому или палестинскому, не могу всё же забыть, что палестинскому малышу, даже если он дошкольного возраста, главари ХАМАСа уже выбрали судьбу шахида. И его родители будут считать сына героем, когда он взорвёт вместе с собой множество людей: чем больше, тем лучше».
Вначале памфлета есть живой образ-метафора, привлекающий читателя, возбуждающий его внимание и подготавливающий к пониманию точки зрения писателя: «Когда одна из ракет попала на ашкелонское кладбище, я бросился к могиле матери, - пишет Л.Финкель. – Многие из могил были разрушены. Скелеты лежали в самых невероятных и неестественных позах. Ветер шевелил остатки волос на моей голове. И мне вдруг показалось, что один из скелетов улыбнулся. Умер и засмеялся. Не над нашим ли долготерпением?».
Автор владеет риторической техникой: «Наша злость, наше упрямство – не желание покинуть наш город Ашкелон. Это не столько желание выжить, сколько мужество жить»!
Вот дневниковая запись 10 января 2009 г., вошедшая в памфлет: «Сейчас в Ашкелоне полдень. Но уже с утра четырежды прозвучал сигнал воздушной тревоги… С 13.00 до 16.00 наша армия объявила «гуманитарный перерыв»(?!). Ракеты со стороны палестинцев из Газы падают одна за другой… Всё не так плохо, как вы думаете. Всё намного хуже».
В памфлете воспроизводится особенная физиономия израильского населения, определяемая совокупностью чувств и мыслей народа. Автор национален, когда смотрит на мир его глазами. Соотечественники видят в словах писателя выражение своих собственных чувств.
Автор излагает идеи в ярких и сильных образах. Поэтому они становятся более действенными, более отчётливыми, более ясными и, наконец, более способными произвести на нас сильное впечатление. В очерке Л.Финкеля преобладает авторское внутреннее сосредоточение, создающее возможность показывать себя с различных сторон, вступать в разнообразные ситуации и раскрывать в многообразных умозаключениях богатство развитой в себе внутренней жизни. Пафос раскрывается как богатство изображаемого лица внутри себя самого, как внутреннее состояние души, как живое красноречие и воображение, умеющее использовать всю внешнюю обстановку для символического выражения внутренней жизни, не боящиеся смелых и глубоких мыслей. При этом в изображении выявляется не только пафос как таковой, но и взаимопроникновение пафоса и внутреннего индивидуального мира души памфлетиста. Это и есть идиолект, индивидуальный язык; это и есть идиостилистика.
… «Я против того, чтоб остановили антитеррористическую операцию «Литой свинец» в Газе, потому что сегодня утром в Ашкелоне, как стало уже давно привычным, меня разбудила сирена – ракетчики ХАМАСа вновь обстреливают мой город. И будут пытаться сделать это завтра. И всегда. И будут денно и нощно думать об уничтожении Израиля. Сегодня. И завтра. И всегда… Я не хочу, чтоб жизнь моя, моих внуков, моей семьи зависела… ни от египтян, ни от бандитов ХАМАСа или Хизбалы. Мы сами за себя постоим».
А между тем «семьдесят тысяч жителей Ирана записались в число террористов-самоубийц».
Автор с сарказмом рисует так называемых «гуманистов»: «Им подавай Насраллу с человеческим лицом».
Л.Финкель умеет пристально-пронзительно взглянуть на наш народ, когда он огорчён, рассержен, возмущён, несчастлив или когда обрадован, тронут, счастлив, понять его в данном положении, среди данных обстоятельств жизни. И тогда его душа раскрывается нам в её существенных чертах. Это и есть познание. Чтобы художественно понять человека, надо вместе с ним пережить важнейшие моменты его душевного проявления, когда душа раскрывается и доступна сочувственному пониманию.
Тонкий, вдумчивый наблюдатель жизни в её многоразличных проявлениях, автор памфлета проявил себя и как художник-экспериментатор. В своём творчестве он как правило не даёт полного выражения своим наблюдениям, а только пользуется ими как средством для того, чтобы правильно поставить и провести свои исследования. Между художественным творчеством и нашим обыденным житейским мышлением существует тесное психологическое сродство: основы первого даны в элементах второго.
Разве не об этом свидетельствует заключительные строки памфлета: «…Израилю нужны сильные евреи. И сегодня стоим на том же – хотим своей жизнью распоряжаться сами. Восток – это культура стыда. Запад – культура вины. Израиль – это «Восток-Запад». Стыд мы уже пережили. Это когда смеялись над нашими именами и фамилиями, над произношением, над безродностью («безродные космополиты» - ред.). Хочу верить, что нашему терпению пришёл конец… Вырезав раковую опухоль (операция «Литой свинец»), ещё можно жить. А жить, любить жизнь, ценить жизнь – это тоже наша судьба».
Неужели опять будет гладко и умилительно, как у «левых»? Или мрачно и безвыходно, как у «правых»? И, те и другие чуть было нас окончательно не спасли.
А может прав реликтовый Карл Маркс, некогда фривольно заявивший: нации, как и женщине, не прощается минута оплошности, когда над ней совершается насилие.
Слово, как известно, поступок. Ещё Гораций писал, что слова долговечнее пирамид. Когда-то мы в СССР с воодушевлением пели бодрую песенку: «Мой адрес: не дом и не улица». Что же тут хорошего, если у тебя нет «ни дома, ни улицы»?
Вместо того, чтобы сорвать фиговые листки с некоторых элитных политиков, напевающих ту же глупую песенку, мы лишь старательно обрываем капустные листья.
…У Л.Финкеля свой поворот темы. Он сочетает анализ и образное решение. В этом ключе развивается острая полемика автора с юдофобами (юдофобия по-латински – боязнь евреев) Максимом Шевченко и Александром Прохановым, учиняется экскурс в истинную историю Палестины… Где надо «бить морду» – не рефлектируют! Ясность ума, убеждённость, решительность, способность разобраться в обстоятельствах, природное красноречие содействуют автору в его борьбе. Как говорил Илья Сельвинский в подобной ситуации, - «И снова идёшь среди воя собак. Своей. Привычной. Поступью. Тигра».

Благодарю главного редактора израильских журналов «Русское эхо» и «Мысль» за литературоведческую консультацию и правку материалов.

* * *

Световые сигналы

У Владимира Смолдырева была яркая и короткая жизнь. Он успел выпустить всего лишь две книги стихов, «Венок несонетов» - последние стихи в его жизни.
Заглавие произведения указывает ориентацию автора на свободный стих, в котором воспроизводится внутренний мир личности, замкнутой в сфере лирически-возвышенного «Я». Это скрытые переживания и затаённые душевные движения. Роль выразителя скрытых реальностей отводится символу; он неисчерпаем и беспределен. У него сокровенный язык намёка и внушения неизглаголемого. Метафора у поэта многолика и многосмысленна.
«Венок несонетов» - это любовная лирика, страстное и напряженное раскрытие интимного мира личности. Она эмоциональна, исповедальна.
Автор владеет звуковой и композиционной организацией стихотворной речи. Музыкальный ритм непрерывен, паузы имеют определенную длительность и входят в музыкальный размер. Вся ритмическая структура произведения воссоздает чувство целостности жизни, хотя автор стремится сосредоточить жизнь в едином мгновении. Для него характерно сосредоточение мира в лирическом миге. Он как бы торопится успеть сказать сокровенные слова.

Любимая, солнце моё, восходящее в песнях разлуки,
голос бога, идущего в лёгких нарядах созвездий,
вызываю тебя из пространства, забытого светом,
из окружности радуги, рухнувшей на руки соснам…

В некоторых случаях читатель встречается с неупорядоченным чередованием стихов. С точки зрения В.Смолдырева, это должно придать стиху интонационную свободу, которой автор широко пользуется. Повторяющееся чередование строк связывает стихи в ритмически повторяющиеся группы, и является одним из главных признаков строфы. Поэт вводит «двойные сонеты», допуская вольный порядок в стихосложении. В то же время устанавливаемый им порядок подчеркивает диалектику мысли при развертывании описания. Его стихи аккуратно объединяются в строфы, а многосложные стихи разделяются на полустишия цезурой.

…Подари мне любовь с виноградными гроздьями грусти,
с журавлиным журчанием черных истоков печали,
подари мне любовь и позволь мне уйти незаметно.
Приютит и меня беспокойная лодка скитаний,…

Для В.Смолдырева поэзия – это система световых сигналов. Костры, которые он зажигает здесь, внизу, среди тьмы, - возгораются для того, чтобы кто-то его видел, чтобы поэта не забыли. Эстетика автора-лирика – это эстетика корабля, блуждающего в тумане. Поэзия для него – пламя, зарево бедствия.
Огонь поэзии В.Смолдырева – вспышка, которая создает продолжительное волнение. У него вспышка, момент, мгновение – это действие во времени.

…Птица-сирин, летящая в синих сполохах сирени,
птица-феникс, горящая в огненном тигле гнезда,
опали меня пламенем, ветками вечности вспыхни,
остуди меня перьями, мокрыми от поцелуев…

Всё пространство и время поэта становятся видением. Он проникает в первозданность и духовную красоту своими открытиями. Главное его открытие – простота формы, которая взрывается изнутри драмой любви.

…Ты ничья, потому что тебя разделить невозможно.
Ты ничья, потому что тобой, как огнем, обладать невозможно.
Ты ничья, потому что в тебе шевелятся спирали вселенных
Ты и солнце, и ночь, и луна. И звезда, и реальность, и сказка…
…Мы с тобой рождены для того, чтобы выпить рассветы.
Те рассветы, которым название горе и радость,
Те рассветы, которым название юность и старость,
Те рассветы, которым название дружба и братство…

…Мы живем для того, чтобы вырастить деревце детства,
для того, чтобы вычеркнуть вечное «но» недоверий,
для того, чтобы встретиться, выплеснуть мёд и увянуть…
…для того, чтобы снова воскреснуть в медовом апреле…

Вот он стоит перед нами, абсолютно первозданный, порывы его сердца столь очевидны, что, кажется, они исторгают грусть, перемешанную с отчаянием.
Поэт интимно размышляет о себе, переживает себя, он не кружит вокруг вещей, он проникает в их сердцевину.

…Как темна моя комната, словно кого-то хоронят!
Как печально по стенам течёт традесканция плача!
Как безвольно повисло твоё опустевшее платье!
Как печально, как двери от холода, съёжилась мебель!
Я кричу, но никто не услышит – дома и деревья оглохли.
Я зову, но никто не откликнется. Пусто кругом. Одиноко.

…Только сон полнолуния плавает в олове леса,
только звон облаков возникает из меди рассвета,
только эхо кружит над землёй троекратным повтором:
«Любимая, солнце моё, восходящее в песнях разлуки!»…

На него не окажешь давления, он любит и борется по собственному побуждению. Единственное, что им руководит, - это его большое чувство, когда великий экстаз возносит его душу.

…Ты и есть мой венок несонетов, соната, сверкнувшая в росах,
половодье, подмявшее серую отмель сомнений,…
…Я спрошу тебя: кто придумал твои очертанья,
Кто соткал твоё имя из шелеста грозных прибоев?
Из кочующих капель и шёпота горных обвалов,
Из мольбы умирающих в жёлтой пустыне бессмыслиц?...

…Ты цветок, раскрывающий губы для влажного трепета неба,
ускользающий шарик смертельной серебряной ртути,
черный день, порождающий белую ночь озарений,
борозда, обещаний, засеянных зёрнами грусти,
…Ты моя, потому что во мне созревает твоё отраженье.
Мы едины с тобой, как поэт и поэма едины.
В неразгаданном хаосе, в мудром хаосе природы
мы с тобой рождены для того, чтобы выпить рассветы,
для того, что бы встретиться, выплеснуть мёд и увянуть.

У В.Смолдырева всё вопрос души, всё в виде драматического экстаза. Даже слово у него получает особую силу. Глагол удлиняется, заостряется, напряженно стараясь найти чёткое выражение. Прилагательное сливается в единый сплав с носителем словесной мысли. Оно сжатым образом выражает сущность.
Ничто не лучше, оттого что ново. Никакое искусство не плохо оттого что не схоже с другими. Не станем упрекать поэта за нетрадиционность названия его произведения. Только доброе постоянно, только истинное – справедливо.


* * *

Грезофарсы донкихотствующих дворян, или Думайте сами, решайте сами

«Слова – самый большой наркотик,

который использует человечество».

Р. Киплинг. Книга джунглей.

«В джунглях много слов, звук которых

расходится со смыслом».

Р. Киплинг. Книга джунглей.

«Людям непременно надо расставлять

ловушки для других людей, а без этого

они все будут недовольны».

Р. Киплинг. Книга джунглей.

Грезофарсы донкихотствующих дворян, или

Думайте сами, решайте сами

I

Еврейский вопрос

Перечитывая книгу Григория Борисовича Окуня «С житейского поля» (Израиль, 2005 г.), я с неизменным вниманием обращаюсь к содержащейся в ней новелле-эссе «Встреча на далёком меридиане». Новеллист-мемуарист рассказывает о том времени, когда споткнувшийся на номенклатурном идеологическом катке и свергнутый с литературного Олимпа секретарь правления Союза Писателей СССР сорокапятилетний Константин Симонов был смещен со своего поста и «командирован» в Ташкент. Это была некая благодать перед докукой обязанностей, пусть и почётных. Лучше быть разъездным корреспондентом или почётным открывателем университетов культуры доярок, шахтёров, поваров, текстильщиков. Главное – далеко от Москвы. Автор новеллы встретился с К. Симоновым в городе угольщиков Ангрене на открытии университета культуры шахтёров.

После вступительной лекции Г.Б. Окуня слово получил закалявшийся в горечи и иронии опальный поэт. На сцене стоял казавшийся угрюмым К. Симонов, «чья грация становилась дразнящей, приветливость лихорадочной, остроумие вызывающим». Зал университета культуры был заполнен до отказа.

Вежливый, с безупречной осанкой К. М. Симонов тихим грассирующим голосом, произносящим звук «р» на парижский манер, читал отобранные стихи из циклов любовной лирики вперемешку с гражданской лирикой. У «чтеца» было мучительное чувство, что слова его раздаются в пустом зале. Он как бы нарочно спешил не понравиться.

Прервал чтение стихов один из слушателей университета: «Вы какой нации будете?» - спросил он под вырвавшийся из зала одинокий аплодисмент. Вопрос, как вопль души, породил всплеск единодушия. Публика напирала на «пятую графу».

В этом мимолётном эпизоде из новеллы автор передаёт возникший из вопроса слушателя полилог, в центре которого «разговорный» «еврейский вопрос».

После окончания учебного занятия в университете культуры шахтёров К.М. Симонов и Г.Б. Окунь долгое время беседовали на актуальную тему. «Евреи, - сказал К. Симонов, - оказались в положении «вечного жида». Между тем по накопленному веками опыту могли бы получить почётное место в любом государстве мира. Евреи в русской литературе 20-го века - огромный и до сих пор неоценённый потенциал. Мысленно представляя их собранными воедино, я думаю об этой громадной духовной силе, оказавшей определяющее воздействие на форму и стиль русской поэзии. Рождалось нечто большее, чем «Илиада».

…Автор новеллы сохранил и некоторые другие откровения К. Симонова, который состоял в сожительстве с режимом, не испытывая, как Мессалина после распутной ночи, удовольствия.

II

Русский вопрос.

Синдром «Бремени белого человека»

К.М. Симонов в разговоре с автором книги «С житейского поля» затронул вопрос о причинах, побудивших писателя ещё в 1939 г. заняться переводами стихотворений Редьярда Киплинга. Русский поэт называл Киплинга одним из первых своих учителей. А время было суровое. Назревала угроза фашистской агрессии. Для этого времени характерно оживление деятельности международной революционной организации Коминтерна, ратовавшей за социально-политические преобразования в интернациональном масштабе по образу и подобию СССР. Это положение по внешнему рисунку соприкасалось с программными киплинговскими балладами о «Бремени белого человека»: «Воюй за чужой покой». Переводя стихи о колониальной службе английского солдата на просторах Азии и Африки, К. Симонов ничтоже сумящеся создавал романтико-патетические стихи, посвященные планетарному героико-революционному освободительному движению в духе коминтерновских замыслов. Когда после осмысления побудительных мотивов обращения молодого русского поэта к переводам Киплинга я перечитала симоновского англичанина – ко мне пришло некое озарение: не являлось ли это действо-поступок своеобразной реакцией на неприглядные последствия дворянского происхождения самого К. Симонова.

Во время чтения Киплинга в переводах К. Симонова у меня мелькнула мысль: не является ли обращение Константина Михайловича к стихам Киплинга своеобразной «местью» сына, за родителей, которые стали «заложниками»: мать молодого поэта, – княжна Александра Оболенская, отец – генерал-майор в Первую Мировую войну. С юности К.М. Симонов обязан был, отвечая на бесчисленное количество анкет, виртуозно обходить своё сословие. Поэт тяготился непролетарским происхождением, когда на каждом шагу и по любому случаю требовалось отвечать на вопросы советского «кодекса социальной принадлежности». Особенно коварным был вопрос: «Кто ваши родители и чем они занимались до 1917 года?» Правдивый ответ на этот вопрос для К. Симонова того времени был неприемлем, так как лишал его автоматически элементарных гражданских прав. Он так и не получил полноценного среднего и высшего обучения; и остался на всю свою жизнь без желанного образования. Светило ему разве что ФЗУ, окончив которое он поступил рабочим на завод. Молодой рабочий писал стихи, его заметили. Издали книжечку стихов. Приняли в Союз Писателей, затем в литературный институт им. Горького. Вот и всё официальное образование будущего знаменитого писателя.

В свете сказанного переводы Киплинга, сделанные К. Симоновым, всегда казались мне фарсом, так как стихи «барда империализма» становились комсомольскими наставлениями, призывающими советскую молодёжь нести Бремя освобождения народов мира от оков капитализма. А может и тем, что я уже назвала своеобразной «литературной местью» за судьбу родителей и мучительные переживания, связанные с судьбой человека из дворянского рода, затесавшегося в передовой отряд рабоче-крестьянского государства. Когда в почёте пребывает дудка, никто не слышит благородный рог…

Несите бремя белых

И лучших сыновей

На тяжкий труд пошлите

За тридевять морей;

На службу покорённым

Угрюмым племенам…

Несите бремя белых –

Сумейте всё стерпеть,

Сумейте даже гордость

И стыд преодолеть.

Придайте твёрдость камня

Всем сказанным словам,

Отдайте им всё то, что

Служило б с пользой вам.

…Несите бремя белых –

Не выпрямлять спины!

Устали? – пусть о воле

Вам только снятся сны!

…Не являлись ли симоновские переводы-экстраполяции Киплинга чем-то вроде водевиля, скрытой литературной забавой молодого дворянина, испытавшего на себе горечь своего высокого происхождения? Попранная дворянская честь требовала возмездия.

Баллады Киплинга в переводах К. Симонова, созданные по типу комедии дель арте, превращались… в гимны. Это были песни, призывавшие осуществить бремя советских людей - «во имя счастья человечества» распространить социализм во всех странах мира. Необычайный талант К. Симонова позволил ему почти конгениально перевести обладающую многозначностью поэзию великого барда. Не исключено, что в выборе предмета перевода К. Симонов исходил из этой существенной черты балладного искусства английского барда. И если работа над Киплингом была «дворянской отповедью» молодого поэта, то в свете новых знаний о биографии поэта мысль о «мести» звучит, казалось бы, гипотетически оправданным предзнаменованием.

Верно, что К.М. Симонов противился двоемыслию режима, но в то же самое время сосуществовал с ним. Верно, что он был совестлив, что у него были честные мысли и побуждения. Порою, впрочем, ему не хватало этической перпендикулярной устойчивости.

Осознав коминтерновскую «тайную вечерю», молодой поэт-чужак по своему подлинному происхождению – стирает двоеточие и переключает «барда империализма» в систему советской поэзии кануна войны: пройти школу стоицизма и взять на себя бремя забот «о свободе и счастье народов земли…»:

Пыль пыль пыль пыль от шагающих сапог.

…Война приготовила пир для них…

* * *

…Мы будем в джунглях ждать до темноты –

Пока на перекличке подтвердят,

Что мы убиты, стало быть, чисты,

Потом пойдём куда глаза глядят.

* * *

Умей принудить сердце. Нервы, тело

Тебе служить, когда в твоей груди

Уже давно всё пусто, всё сгорело

И только Воля говорит: «Иди!».

Я готова присоединиться к вопросительному заключению, которое сделал автор новеллы-эссе: «Бывает ли хороший поэт, который не давал бы вместе со своим пламенем и своего дыма?». В заключение хочу подчеркнуть, что выраженная в моём обзоре мысль о «литературной мести» К. Симонова отнюдь не является умозаключением новеллы «Встречи на далёком меридиане». Это высказывание – плод моих собственных размышлений над конкретными и впечатляющими фактами жизни и творческого пути К. Симонова, о которых я узнала из новеллы.

К. Симонов был одним из значительных переводчиков Ридьярда Киплинга на русский язык. Он сумел донести до читателя произведения английского барда, воспевавшего энергию простого человека, его труд, терпение и самоотверженность.

* * *

III

Высокие ели вырастают лишь в краю, где

свирепствуют бури. Не бросайте камень в того,

кто даёт вам тень.

Г.Б. Окунь.

Эйзенштейн – трагикомедия демифологизации

Когда одного великого художника спросили, как он создаёт свои скульптуры, он ответил: «Беру глыбу мрамора и отсекаю от неё всё лишнее». Литературовед Г.Б. Окунь именно так и поступил, «изваяв» свою книгу «С житейского поля», вот уже несколько лет с неугасаемым интересом читаемую разноликой публикой. Книга снабжена предисловием, написанным Председателем Федерации Союзов Писателей Израиля Эфраимом Баухом: «Книги такой плотности содержания, исповеди, откровения души сейчас редки, и тем сильны, что, как говорится, держат удар, и не роняют свечу, пусть и колеблющуюся на ветрах времени, но продолжающую упрямо гореть, вгоняя в смущение «праздничные фейерверки».

В книге множество новелл-эссе. Мы же обратимся лишь к одной, посвященной великому кинорежиссеру двадцатого века Эйзенштейну – («Трагикомедия демифологизации»). Это автобиографические записи Г.Б. Окуня, его воспоминания о далёких годах общения с Сергеем Михайловичем, создавшим киноленту, посвящённую маленькому конформисту Павлику Морозову. Выдающийся человек становится на точку зрения безумцев, чтобы по возможности безболезненно умерить их безумие.

Карманная записная книжка Г.Б. Окуня зафиксировала монологи С.М. Эйзенштейна. Автор представил их в совокупности. И мы видим С.М. Эйзенштейна таким, каким он был в бурю, каким на войне с демагогами, каким в мире, каким для врагов, каким в бегстве, каким сидя в осаде, каким для своих, каким, наконец, по внутреннему облику. Автор осмыслил стилистическую окраску его речи. Границы и формы эйзенштейновских монологов менялись в зависимости от допустимой степени самоанализа вслух и никогда не доходили до душевного стриптиза.

«Мне приходилось слышать, что Эйзенштейн верил в грамматику коммунизма, - замечает Г.Б. Окунь. – Я бы прибавил: быть может верил, но не нуждался в ней». И впрямь, люди, хвалившиеся тем, что сделали революцию, всегда убеждались на другой день, что они не знали, что делали, - что сделанная революция совсем не похожа на ту, которую они хотели сделать. Это то, что Гегель называл иронией истории. Эти слова Гегеля часто повторял Эйзенштейн».

Сергей Михайлович любил вертикали и пренебрегал горизонталями. Он копал на одном месте - вглубь, а не вширь. Многие художники думают горизонтально. Эйзенштейн, напротив, мыслил вертикально. Зная эйзенштейновский обычай мыслить вертикально, молодой преподаватель античной литературы Г.Б. Окунь в беседе с Сергеем Михайловичем не преминул заметить, что ореол Ифигении в трагедиях древнегреческого поэта-драматурга Еврипида, лёгший в основу оперы Глюка, обладает особым смыслом и для Эйзенштейна: Ифигения, согласно ритуалу жертвоприношения, должна убить своего брата Ореста и его друга Пилада. Работая над фильмом об отцепредательстве как жертвоприношении, кинорежиссёр стремился актуализировать этот вечный сюжет. Этот диалог Г.Б. Окуня и С.М. Эйзенштейна воспроизводится в новелле.

Как много нужно уловок, чтобы быть правдивым. В процессе работы над фильмом «Бежин луг», отмечает автор, Эйзенштейн всё больше становился похожим на рыцаря печального образа. Наверное, это была мимикрия, когда юмор – преувеличенный шутовской комизм и бесшабашное веселье – предпочтительней остроумия. Иллюзионизм и ложь обновленной истины о революционных преобразованиях в деревне утверждались с отвратительной безапелляционностью. Ложный путь открывался во всей своей кривизне. Советская мифология конструировала себя в формах истории. Миф о Павлике Морозове стал аллегорическим покрывалом истины.

Перед С.М. Эйзенштейном, рассказывает Г.Б. Окунь, открывалось пятипутье, некое сочетание несовместимого с невозможным. Вырисовывались разные пласты трагической истории: социально-политический – направленное внимание на идеи и лозунги коллективизации, на так называемые «социалистические преобразования в деревне»; гуманитарный – отец Павлика Морозова Трофим, участник гражданской войны и председатель сельсовета, пытается спасти свою деревню от голода; матримониальный – Трофим оставляет свою жену Татьяну и уходит к другой женщине. Брошенная жена подбивает своего тринадцатилетнего сына Павлика пойти в ОГПУ и пожаловаться на отца, полагая, что страх наказания заставит Трофима вернуться в семью – любовный треугольник или мещанская драма последней надежды с налётом политической интриги; психологический – художественно-психологическое исследование симптомов отцепредательства и природы жертвоприношения; автобиографический пласт – экстраполирование на судьбу главного героя собственных наблюдений и переживаний юности, переросших в конфликт, основанный на противоречиях и резких различиях психологического склада отца Эйзенштейна - дворянина с сильными монархическими идеями и верой в «государя» - и сына, вступившего в Красную армию, принявшего новую действительность с её иллюзорным будущим.

«Бежин луг» создавался в 1935-1937 гг. на глазах автора новеллы-эссе Г.Б. Окуня. Большой художник Эйзенштейн не мог уложить навязанное ему содержание фильма в схему «социалистической революции на селе». Автор новеллы видел, как по мере работы над фильмом угасала плакатность и уходила на периферию демагогия. Г.Б. Окунь рассказывает о том, как эпический ум и интеллектуальная интуиция Эйзенштейна, противясь догме, вносили в художественную концепцию изменения, определявшиеся творческим почерком и характерным стилем кинорежиссёра Сергея Михайловича. Художник, сообщает нам Г.Б. Окунь, придал шекспировский размах двум критическим ситуациям, в которых может оказаться человек, двум страстям: исступлённому фанатизму и ореолу жертвоприношения. Испытывая скрытую неприязнь к официальному социальному оптимизму, Эйзенштейн хорошо видел концы начал. На Сергея Михайловича обрушился шквал обвинений. Эйзенштейн понимал, что для переделки картины предстоит почти сапёрная работа, и он распорядился смыть грешный фильм.

Но теперь, сказано в новелле, он был похож на рыцаря с клюкой в руке, сжимавшей прежде меч. Эйзенштейн ходил по краю бездны.

Г.Б. Окунь проделал трудную работу, находясь, в длительном контакте с кинорежиссёром во время киносъёмок фильма «Бежин луг» и позднее. Отринутый официозом, художник оказался в одиночестве. Юный Г.Б. Окунь невольно стал свидетелем откровенных монологов великого человека. Пятница нужен, чтобы Робинзон воображал, что он на земле не один.

Произведённая Григорием Борисовичем обработка отрывочных записей, высказываний и реплик Эйзенштейна позволила создать объективную картину творческой работы мастера. Читая новеллу, мы ощущаем, как личный контакт обладает большой силой эмоционального воздействия и внушения. Это обстоятельство отразилось на манере и стилистике изложения материала. Автор правдиво нарисовал трагикомедию демифологизации.

Новелла заканчивается словами: «Высокие ели вырастают лишь в краю, где свирепствуют бури. Не бросайте камень в того, кто даёт вам тень».

Длительное время после провала фильма «Бежин луг» С.М. Эйзенштейн находился в состоянии прострации. Внешний мир его активно игнорировал. Сам же Эйзенштейн, опасаясь репрессий, обратился с письмом во всесоюзную газету «Известия», в котором вылил на свою голову несколько цистерн грязи в дополнении к тому, что уже сделала официальная пресса. Наконец, наступило время, казалось бы, полного забвения Эйзенштейна. Но не тут-то было: выдающиеся зарубежные кинорежиссеры и другие деятели культуры мира, в том числе Чарли Чаплин, выступили в защиту Эйзенштейна как великого художника мира, выказывая недоумение по поводу вынужденного неучастия Сергея Михайловича в творческой работе. Власти, стремясь снизить или умерить критику в свой адрес со стороны зарубежных авторитетов, предложили Эйзенштейну создать фильм по любому избранному им произведению из русской литературной классики. Эйзенштейн внял призыву властей и остановил своё внимание на… Иване Семеновиче Баркове (1732-1768), русском поэте и переводчике. Иван Барков переводил главным образом античных авторов – сатиры Горация, басни Федра. Известность Барков приобрёл, однако, скабрёзными стихами, расходившимися в списках, например, одиозной поэмой «Лука Мудищев». Сергей Михайлович остановился именно на этой поэме, назвав будущий фильм именем её героя «Лука». Итак, фильм «Лука» предстояло запустить в производство. Невежды из комитета по делам искусств при Совете Министров СССР не поняли, не уразумев коварного замысла Эйзенштейна, выделили на производство фильма «Лука» большие суммы денег. Когда же истинный смысл поступка знаменитого кинорежиссёра дошёл до их ума, они испугались за последствия. Второй раз печально завершилась попытка С. М. Эйзенштейна «реабилитировать» себя как дворянина…

Один из исследователей подобных феноменов историк Л. Новиков из русских эмигрантов во Франции в своей работе «Происхождение Советской власти» утверждал, что одним из побудительных мотивов обращения В.И. Ленина к коммунистической деятельности было трагическое событие в жизни его семьи: казнь родного брата В. И. Ленина Александра. Автор приходит к заключению, что революция 1917 года и участие в ней Ленина якобы было «местью за брата».

Если экстраполировать давние события в жизни семьи Ульяновых на позиции К. Симонова и С. Эйзенштейна, то можно составить представление о поведенческой типологии людей, переживших глубокие психологические травмы. Высказывая это умозаключение, я, разумеется, не настаиваю на его абсолютной верности. Быть может, эту версию следует принять как умозрительную гипотезу или одну из отправных точек в нелёгких поисках истины.

* * *

Итак, дворяне и евреи предстали перед грозным судом ими же сотворённых «гомо советикус». Ну и компания: грядущий Хам («Мы академиев не кончали»), былая родовая знать и те, кто на вопрос пресловутой «пятой графы» отвечали коротко и предельно ясно: «Да!».

Они, дворяне, земную жизнь пройдя до половины и очутившись в сумрачном лесу, имели право желать! История, однако, не приняла жалкий лепет оправданья звёзд. И вот общественное мнение: они уже падающие звёзды. Не верьте коню, троянцы, поскольку и он, «кремлёвский мечтатель» из дворянского семейства Ульяновых, по словам Герберта Уэлса, загнавший Россию во мглу, тоже в их компании трансцендентных мстителей за попранные ценности и идеалы. Если это было безумием, то в нём есть система: Карфаген должен быть разрушен…

Тоталитарный режим был настоящей Голгофой для представителей дворянского сословия, как, впрочем, и для евреев и даже для друга степей калмыка (список угнетённых сословий и наций бесконечен).

Что касается евреев, то они ещё удостоивались легальной лестной оценки. Честный Константин Симонов ведь не постеснялся об этом откровенно сказать - (см. первый раздел настоящей статьи «Еврейский вопрос»).

А за сто лет до К. Симонова британский политик и писатель Бенджамин Дизраэли (1804-1881), крещённый еврей, в ответ на агрессивную выходку англичанина-антисемита, написал: «Да, я еврей, и когда предки моего достоуважаемого оппонента были дикарями на неизвестном острове (Англия), мои предки были священниками в храме Соломона».

* * *